История Орска начинается в далёком 1735 году с основания столицы Оренбургского края. Орская крепость была надёжной опорой России на южных рубежах. Со временем сменив военный статус Орск стал купеческим центром Южного Урала. Минули годы и окрестности Орска стали грандиозной стройкой первых индустриальных пятилеток, был заложен уникальный Соцгород. Орск стал центром Восточного Оренбуржья.

Главным достоянием города всегда были его жители. Орчане достойно несли честь свего города через войны и потрясения. Слава о рабочем Орске разошлась по всему миру. Фирменной маркой города стали: холодильник "Орск", сложнейшее оборудование для металлургии, дорожно-строительная техника, легкие металлоконструкции, промышленный никель и кобальт.

Главная

Сазонов Константин «Чеченский дневник. Самый грозный город» № 141–142 (20073–074) от 01 июня 2002 года.

Чеченский дневник. Самый грозный город

Я давно уже стал фаталистом. Судьба человека непредсказуема, и вся жизнь проходит на ее виражах. Мог ли я предполагать, что, будучи корреспондентом газеты, в скором времени окажусь вместе с земляками-орчанами в разбитом войной городе. Из спокойных будней закружусь в вихре войны на долгие восемь месяцев, стану не сторонним наблюдателем, а непосредственным участником военных событий, свидетелем побед и людских трагедий. Наверное, это наш крест, и все описанное — горсть осколков, привезенных с той войны. Мы там были.

Все получилось неожиданно. На очередном построении роты командир объявил, что в командировку нужно отправить одного сержанта. К тому времени в роту только перевели молодое пополнение, а из старослужащих в сержантском чине был только я. Вариантов не было, не осталось и сомнений, и, выйдя из строя, сказал: я поеду.

Моей командировке предшествовал год службы. Пять месяцев сержантской школы, потом Софринская бригада внутренних войск. Еще во время курса молодого бойца мы с завистью смотрели на тех, кто приехал «оттуда». Армейские грузовики проезжали через КПП и заворачивали на плац. Прокопченные дембели в пыльной форме и с загорелыми лицами неторопливо выгружали весь свой нехитрый скарб: вещмешки с солдатскими пожитками, пулеметы, трубы гранатометов. Они улыбались и радовались тому, что все кончилось, через день домой. Мы говорили о них чуть ли не с придыханием и гордостью — «наши пацаны из Чечни». Возвращались те, кто штурмовал Грозный, прошел по ногайской степи от Баба-Юрта до самого бандитского логова, воевавшие в Бамуте и Комсомольском. Санчасть в такие дни наполнялась ранеными, они сидели в курилках — перевязанные, кто-то на костылях, дымили и болтали о своем. Те, кто по ранению или каким-либо причинам приезжали раньше срока, дослуживали в Чеченский дневник. Самый грозный городсвоих ротах, передавая молодым боевой опыт. Уже на КМБ нас обучали, как вести себя при обстреле, использовать автомат для переноски раненых: как рычаг и даже как ложку, как не сгинуть, оказавшись в лесу, в условиях городского боя. Всего и не перечислишь.

Война жарко дыхнула в спину, когда я оказался в реутовском госпитале. Непривычно было попасть из казарменной суеты и ругани в блестящую никелем и сияющую белизной тишину палат. Хирургия работала без сна и отдыха. Каждый борт привозил раненых — десятки, сотни. Бойцы спецназа и бригад ВВ, солдаты многочисленных частей, разбросанных по всей Чечне. После очередного борта хирурги были, как обычно, заняты работой. Фельдшеры-срочники приходили с утра в комнату и без сил падали на кровати, мгновенно засыпая. Часик-другой сна — и опять в операционную. Я перед отбоем читал книгу, когда в коридор вышел врач

— Ты санитаров не видел?

— Нет.

— Ну, если крови не боишься, пошли, поможешь, срочно надо.

Я надел белый халат, перчатки и вошел в реанимационное отделение. На операционном столе лежал пацан-сапер, точнее, то, что осталось от недавно здорового и цветущего человека. Взрывом ему оторвало руку, ногу, всего посекло осколками. Стерильная подкладка под ним набухла от крови. Мы с врачом приподняли раненого, поменяли ее. Медик попросил вытереть пот со лба, потом вздохнул: «Думал, не вытащу его, теперь жить будет, крепкий парнишка». На нашем этаже две самые большие палаты были отданы обездвиженным, расстрелянным пацанам, у которых жизнь осталась в воспоминаниях о войне. Спецназовец Женька, которого я вывозил на коляске на прогулку, разговаривал неохотно. Каждый день к нему приезжали мать, подруги из Москвы. Он улыбался, шутил, но невооруженным взглядом было видно, как ему тяжело. Краповый берет, кавалер ордена Мужества, он был беспомощным после ранения.

— Понимаешь, я уже ничего не смогу в жизни. Пуля попала в позвоночник, и я не чувствую ног. Кому я такой нужен?

— А нужен он был всем, кто его ждал, боевым товарищам, которые привозили ему самые дорогие и лучшие лекарства и часами сидели в палате. Свой долг Родине он отдал кровью, а что получит взамен? В госпиталь приехал полковник Кочергин. Любителям авторской песни этот человек хорошо знаком. Он ходил по палатам и пел. В клубе дал большой концерт. Во время песен зал безмолвствовал, а в паузах взрывался аплодисментами. «Кто-то ходит одетый во фрак, кто-то вымазан кровью с землей». Матери плакали, у солдат сжимались кулаки и на лице желваки играли. Полковник-танкист, прошедший обе войны, ободрял раненых: «Не опускайте руки, не впадайте в отчаяние, вы все сможете, нужно только захотеть. Скажите сами себе: я смогу, сделаю протез, я буду жить». Лица раненых светлели. Через неделю меня выписали.

Итак, решено: я еду. В голове все смешалось, сигарета сгорела до фильтра, а мысли путаются и теряются в сентябрьской лазури. Последние деньки бабьего лета, последние сборы перед вылетом. За неделю из убывающих в командировку сформировали сводную роту и с утра до ночи мы пропадали на занятиях: тактика, служба войсковых нарядов, стрельба из почти всех видов оружия. И вот последний вечер в Подмосковье. Как сказать родителям, они ведь ничего еще не знают. Уже час я сижу в курилке. Вот он четкий анфас моего прошлого, словно освещенный торшером в детской, и неясный, размытый профиль будущего, все теряется в мрачных красках. И вот последний звонок домой: голос дрожит, на другом конце провода слезы. «Мама, я вас всех люблю. Пока». Гудки отбоя в телефонной трубке, отбой в роте и ранний подъем.

Утром напоследок захожу в роту попрощаться с друзьями — и на плац. В шесть утра тишину разрывает рев грузовиков, идет колонна. ЗИЛы тормозят, все прощаются. Непрерывно сверкает Чеченский дневник. Самый грозный городфотовспышка, офицеры балагурят — для них это очередная командировка на Кавказ, для меня — первая и последняя. Прожорливые грузовики быстро разместили в своем нутре: мешки, коробки с посылками и письмами, людей, собак. По колонне разносится «заводи», регулировщики с флажками провожают колонну за КПП.

Ехали достаточно быстро, кутаясь в бушлаты, прижав к себе автоматы. Холода наступили как всегда неожиданно, и вот за бортом сытая, сверкающая огнями Москва, а в машинах мы — хмурые и замерзшие. С МКАД сворачиваем на Щелковское шоссе, еще полчаса пути, и нас ревом турбин встречает аэродром Чкаловский. Открытое поле продувает ледяным ветром, ноги примерзают к бетонке, а в застывших лужах — грязно-серое холодное небо. В девять утра начинается погрузка в самолет, суета и гомон. То и дело мелькают флюоресцирующие жилеты спасателей МЧС, травят байки ОМОНовцы, лают собаки, которых пытаются усмирить кинологи. В самолет рассаживаемся двумя цепочками вдоль бортов. Командир экипажа проводит инструктаж по мерам безопасности и объявляет, что полетим мы на высоте десять тысяч метров. Через два с половиной часа — Кавказ. В самолете все отогреваются, под монотонный свист турбин клонит в сон. Проснулся от удара колес о взлетку, бортинженер опускает рампу и в самолет врывается горячий воздух. Сели мы на военном аэродроме Моздока. За несколько минут сняли с себя и уложили бушлаты, затем строем вышли на вертолетную площадку. Нас уже ждал огромный МИ-26, на котором мы и улетели из Осетии в Грозный. За иллюминатором голубой лентой промелькнули Терек, горный хребет и, спустя полчаса после вылета, мы уже в Чечне. Офицеры шутят: «Господа, нас приветствует город-герой Грозный». Вдали горят буровые, а прямо по курсу — разрушенное здание аэропорта Северный. Старший нашей группы долго беседует с летчиками, после чего объявляет обед. Мы рассаживаемся кто где и уныло начинаем ковырять крышкой ствольной коробки банки с «Вискасом» — армейским сухпайком. Доесть мы так и не успели — подали вертушки и «восьмерки» за несколько рейсов перебросили нас в Катаяму — поселок в Старопромысловском районе Грозного. Первое, что бросилось в глаза, — обилие буровых, нефтяные озера и угрюмые пастухи-чеченцы. В Грозном — жара. Пока идем с вертолетной площадки до плаца, майка пропитывается потом. Нас встречает командир: «Поздравляю с прибытием, офицерам зайти в штаб, солдат разместить и сразу предупреждаю: вы уже в Чечне, отбросьте все иллюзии, здесь война. Запрещено свободное перемещение, курение на открытой местности, не говоря уже о выходе из пункта временной дислокации». Медики провели с нами инструктаж по гигиене. Вода насыщена радоном и ее лучше не пить: расстроится кишечник и зубы повыпадают. Мыться ею полезно, болячки все быстро затягиваются, причем мыться нужно чаще, условия полевые. Сразу по приходу в казарму, если так можно назвать бывшую заводскую мастерскую, все пошли в душ, который соорудили из заводского же материала. Вода подается из скважины уже горячая. Быстро сделали себе прически «под Котовского». Еще неделю мы живем в составе сводной роты — проходим период адаптации, потом начнется боевая стажировка, а говоря проще, «обкатка». Служить мне предстоит в роте связи в Чеченский дневник. Самый грозный городдолжности заместителя командира взвода, а это значит — постоянная боевая служба. Дежурство в радиосети, инженерная разведка, сопровождение колонн и непрерывные спецоперации. Роты боевого обеспечения располагаются рядышком, и ни один выезд невозможно представить без разведки. Первыми идут саперы, осматривают местность, ищут «сюрпризы», которые изготавливаются весьма изощренными способами. Лежит пачка сигарет, поднял ее — и сразу же взрыв. Следом за головным дозором идет командир с медиком и связистом. Еще дальше — прикрытие: мотострелковый взвод и несколько единиц бронетехники. Подобные мероприятия проводятся каждый день.

Сразу по приезду я зашел в узел связи. Вот она — радость встречи. Все живые и здоровые, те, с кем «тянул лямку» в сержантской учебке, а потом и в Подмосковье а, самое главное, земляки-орчане Виталя Ковригин и наш военный фельдшер Паша Карманов. Мы долго болтаем, сидя в курилке. По слухам через пять дней меня должны перевести в роту и тогда — «на дело вместе».

По прошествии указанного срока всех построили на плацу, и командиры подразделений развели нас по ротам. Вместе со мной к связистам приехал еще и механик, молодой сержантик Лыков. Сразу же начальник связи определил нас на стажировку, заверив, что попробуем все. Через несколько дней меня ожидал выезд на спецоперацию. Прямо перед выездом командир нас проинструктировал: выезжаем на командно-штабной машине, нет брони и маневренность не ахти, главное — предельная внимательность. За пару дней до этого наши приятели и сопризывники татары Фидаиль и Рамиль, возвращаясь из Сунжи, попали под обстрел. По нашей машине саданули из РПГ, но не попали. Водитель вовремя сманеврировал и загнал КШМ в непростреливаемый сектор. Следом за взрывом по нашей колонне начали долбить из пулемета. Эфир взорвался разноголосым армейским «б..». Сработали хорошо и огневые точки подавили быстро. После этого Фидаиль, стрельнув сигарету, долго пытался ее прикурить дрожащими руками: «Представляешь, если бы не Шарик (водитель), нас бы всех на части, я только сейчас это понял». И вот мы готовим машину, заправка, проверка снаряжения и комплектации. Загружаем ящик патронов, ракетницы, медикаменты. С утра подгоняю под себя бронежилет, надеваю снаряжение. Связисту при себе положено иметь 120 патронов, автомат, еще один дополнительный магазин с трассерами и, конечно же, носимую радиостанцию. Я — тень командира и его же прикрытие. Мы строимся на плацу, командир отдает приказ. Выезжаем в верхнюю Катаяму. Команда «по машинам», и мы стремглав мчимся к нашему ГАЗу. «Внимание, — говорит старший, — всем зарядить оружие, заводи». С ревом двигателей и лязгом гусениц колонна выходит на Старопромысловское шоссе, мы колесим по улочкам, выставляя заслоны, блокируя местность. Останавливаемся, и я уже с радиостанцией на плечах иду за командиром. Сзади впивается когтями-антеннами в чеченское небо наша машина. Эфир оживает: подвижные КПП докладывают о готовности, я принимаю доклады старших нарядов о задержаниях и происшествиях. Чеченский дневник. Самый грозный городВесь день с автоматом на изготовку шагаю по поселку: улочки, переулки, дома, идем под испепеляющим взглядом чеченцев. Слышны взрывы, нам навстречу движется СОБР, уничтожая по пути мини-заводы по переработке нефти. Здесь производство «самопального» бензина поставлено на широкую ногу. Вдоль Старопромысловского шоссе сидят лоточники с трехлитровыми банками и канистрами. Каждый такой заводик дает очень неплохую прибыль.

Уставший, весь в поту и пыли возвращаюсь к машине. Загружаем радиостанцию, сворачиваем такелаж, опускаем антенны. Выезжаем из района. Открыв окна, садимся по разным бортам, ощетинившись стволами. Теперь внимание и только внимание. Мальчишки машут нам руками, угрюмые мужики в черных тюрбанах угрюмо смотрят исподлобья. С ними нужно держать ухо востро. Колонна благополучно доходит домой. Я раздеваюсь и камнем падаю на кровать. В голове только картинки предыдущего выезда. На следующий день опять спецоперация в районе Бутенко. Нужно набраться сил. Мгновенно засыпаю.

Весь следующий месяц прошел в непрерывных выездах. Осень в Грозный пришла стремительно. В один день похолодало, и с неба непрерывно падала водяная пыль. Сначала вершины гор покрывались туманом, а затем облака наползали на землю. Природа печальна. Два месяца назад погиб земляк из Гая. Мы потеряли друга, боевого товарища. Он был одним из лучших водителей в бригаде и на одном из выездов БТР подорвался на фугасе. В эфире началась истерика. Радист заслона, нажав на тангенту передачи, кричал, что всех убило, забыв ее отпустить. Итогом подрыва стали один погибший и трое раненых. Сашку уже не вернуть.

Война — это не беспрерывная стрельба, это — рутина. Суровые, но привычные будни. Мы готовимся к зиме, заготавливаем дрова. Даже такое безобидное мероприятие — целая боевая операция. Я хожу на инженерную разведку. Саперы «щупают» маршрут. Следом за нами пойдет тыловая колонна. Пока тыловики валят лес, мы щелкаем грецкие орехи, переспевшие, сладкие. Под деревьями набираем их в каски и наслаждаемся, перемежая чревоугодие рассказами о счастливой гражданской жизни. Изредка погода нас радует теплом, и в такие дни мы радуемся солнцу — сырость надоела.

Через некоторое время сидим в аппаратной узла связи, пьем с Виталей мерзкий краснодарский чай и слушаем Цоя. Здесь все разговоры только о доме. Через день — наряды. Хожу дежурным по роте и ночами читаю книги. Бойцы во взводе хорошие, хорошо знающие свое дело. «Механов» жалко, мазут въелся в руки, на ветру кожа трескается и водители ходят как в перчатках, все черные и перемазанные. Частенько к нам заходят разведчики. У них работа потяжелее: ночами засады, днем наряды и поисковые мероприятия, сидим, травим байки. Они то подстрелят кого-нибудь, то живьем привезут. Каждый день похож на другой, работа и еще раз работа. Одна радость — приехал еще один орчанин — Сашка Кочергин.

Беда приходит неожиданно. В один из хмурых дней эфир снова взрывается разноголосым матом и истерикой. При следовании инженерной разведки нашего батальона, который стоит в Заводском районе Грозного, произошел подрыв. Солдаты возвращались в свое расположение, когда возле элеватора возду Беда приходит неожиданно. В один из хмурых дней эфир снова взрывается разноголосым матом и истерикой. При следовании инженерной разведки нашего батальона, который стоит в Заводском районе Грозного, произошел подрыв. Солдаты возвращались в свое расположение, когда возле элеватора воздух лопнул и наполнился осколками, аммоналовой вонью и криками. Тому свидетелем был наш медик, орчанин Паша. Когда рвануло, в «бабочку» БМП (люки наблюдателей) хлынула кровь. Двоих убило сразу, третий был еще живой, но уже без сознания. Его пытались спасти, но осколок пробил сердце. Тут же сообщили имена погибших, и соленый скользкий комок подкатил к горлу. Денис, Руслан и мальчишка со смешной кличкой «Ляпа». Все — наши, оренбуржцы, отличные, никогда не унывающие бойцы. И все — их нет. Я снял наушники, выключил радиостанцию, дрожащими руками достал сигарету и поднял глаза к небу. Душили слезы. Шел противный мокрый снег. В Грозном начиналась зима.

(Продолжение следует)

Константин Сазонов

Печать

Добавить комментарий

Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter